Пишущая машинка Optima Plana 1950-ых годов

«Дайте человеку пишущую машинку, и он станет писателем».
Чарльз Буковски

Отчего столько нежности мы испытываем к стрекоту пишущей машинки? 
Почему так нас восхищают её линии, формы, кнопочки и винтики? 

А всё оттого, что наша культура, и литература в частности, за век взрастила в нас любовь к этому объекту, и любовь эта пока ещё жива в коллективном бессознательном. 

Пишущая машинка – одно из тех уникальных изобретений, которые сумели сформировать целый пласт мировой литературы. 

ХХ век стал временем не только широкого распространения машинки, но и смены области её бытования: из чисто утилитарной сферы она перешла в разряд символических предметов, окружённых ностальгическим ореолом. 

На «Ремингтоне» печатал свои романы Михаил Шолохов, «Ундервуд» был любим Алексем Толстым, а на «Континентале» работал Константин Паустовский. 

Но особенно драматичный оттенок этот ореол приобрёл в советской действительности. Душный климат тотальной цензуры и запрет на всё инакое превратили пишущую машинку в главное оружие диссидентов – инструмент самиздата, на котором печатали литературу, неугодную режиму. 

В Советском Союзе не выпускали массовых портативных машинок, поэтому особенно желанными были модели из ГДР – «Эрика» и «Оптима». 

Сергей Довлатов, например, работал в СССР на гибриде: внешне одна модель, а внутри – удобная клавиатура от Optima. В эмиграции он перешёл на Adler, но любовь к машинке осталась с ним навсегда – не случайно один из ранних сборников назван «Соло на ундервуде». 

Optima Plana, которую вы видите сегодня, – живое воплощение этой истории. 

Это аристократ среди портативных машинок, произведённая в ГДР на заводе VEB Optima Büromaschinenwerk Erfurt в первой половине 1950-х годов. Её оливковый корпус из прочного сплава с хромированными деталями, плоский, горизонтально вытянутый силуэт с обтекаемыми углами – это чистый Ар Деко.